moglobi.ru Другие Правовые Компьютерные Экономические Астрономические Географические Про туризм Биологические Исторические Медицинские Математические Физические Философские Химические Литературные Бухгалтерские Спортивные Психологичексиедобавить свой файл
страница 1 страница 2 ... страница 6 страница 7



Минобрнауки России

Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего

профессионального образования


«Владивостокский государственный университет экономики и сервиса»

Институт управления

Кафедра государственного философии и психологии


Практические задания и оценочные средсва
Риторика (БУМК № 4059)

(наименование дисциплины)
Основная образовательная программа
030300.62 Психология

033000.62. Культурология

_________бакалавр__________



(квалификация выпускника)

Владивосток 2014 г.



Формируемые компетенции, знания, умения, владения по дисциплине «Риторика»



ООП

Коды компетенций

Знания, Умения, Владение

030300.62, Психология. Психология

ОК-3 способностью и готовностью к владению культурой научного мышления, обобщением, анализом и синтезом фактов и теоретических положений

Знания:

систему категорий и методов, направленных на формирование аналитического и логического мышления психолога

Владения:

навыками логического мышления, критического восприятия информации

ПК-19 способностью и готовностью к самообразованию на протяжении всей профессиональной жизни

Знания:

систему категорий и методов, направленных на формирование аналитического и логического мышления психолога

ПК-20 способностью и готовностью к просветительской деятельности среди населения с целью повышения уровня психологической культуры общества

Умения:

вести дискуссию по проблемам повышения уровня психологической культуры общества

033000.62, Культурология. Управление социокультурной деятельностью

ОК-2 умением логически верно, аргументировано и ясно строить устную и письменную речь

Владения:

навыками аргументированного изложения собственной точки зрения, ведения

ОК-3

Готов к кооперации с коллегами, работе в коллективе



Знания:

Социальной и профессиональной коммуникации в межличностном общении

Умения:

Обеспечивать межличностный диалог в обществе

Владения:

Навыками межкультурных коммуникаций в социокультурной сфере

ОК-7 способностью находить организационно-управленческие решения в нестандартных ситуациях и готов нести за них ответственность

Владения:

навыками деловых коммуникациям в профессиональной сфере

Тема 2. Риторика как наука

Задание эссе
Подготовьте устное выступление на тему: «Зачем мне нужно изучать риторику?» Длительность выступления 4 – 5 минут. Обязательные части: приветствие, содержательная часть, прощание. Обязательно соблюдение законов риторики.
По своей структуре эссе должно представлять собой рассуждение, в котором необходимо соединить во едино понимание того, что изучает и развивает риторика, представление о своей будущей профессии, оценку своего владения риторическими навыками. Заканчиваться эссе должно формулированием запроса на то, какие умения хотелось бы развит в процессе изучения риторики.

Критерии оценки эссе




  • Отметка «зачтено» выставляется студенту, если: показано умение применять полученные теоретические знания, глубокое и творческое овладение основной и дополнительной литературой; материал изложен грамотно, аргументировано и логически стройно; показано умение теоретически обосновывать изложенные положения; соблюдены требования к оформлению контрольной работы.

  • Отметка «незачтено» выставляется студенту в случаях, когда не выполнены условия, позволяющие поставить оценку «зачтено»;

  • Отметка «не аттестован» выставляется, если студент не выполнил контрольную работу.


Составитель ________________________ Н.А.Олешкевич

(подпись)

«____»__________________20 г.






Тема 3. История риторики
Задание 2. Прочтите выразительно, соблюдая динамику и интонации устного выступления, речи Лисия «Защитительная речь по делу об убийстве Эратосфена» и Цицерона «Речь в защиту поэта Авла Лициния Архия». Выделите основные части данных речей (вступление, основную часть и заключение). Определите вид красноречия. Сравните греческий и римский стиль построения речи. Опишите образ оратора и способы его убеждения, обращенные к аудитории.
Лисий. Защитительная речь по делу об убийстве Эратосфена
Лисий — известный софист, которого считают од­ним из основателей риторики. Хотя софистическая практика достаточно быстро была осуждена, приводи­мая ниже речь представляет несомненный интерес, по­скольку в ней мы имеем дело с вполне обоснованным отстаиванием собственной позиции, лишенным какого бы то ни было трюкачества. Речь, которая приводится ниже, являет'ся, пожалуй, самой известной из всех речей Лисия, которые дошли до нашего времени. Текст приво­дится по изданию: Лисий, Речи. М„ 1994. С. 47-54.
«Мне было бы дорого, господа, если бы вы на суде в настоящем деле поступили со иной так же, как поступи­ли бы, если бы вас самих постигло подобное несчастье: я глубоко убежден, что если бы вы смотрели на дело, касаю­щееся другого, теми же глазами, как на свое собственное, то среди вас не нашлось бы ни одного человека, которого не возмущало бы это происшествие; но все вы считали бы установленные законами наказания для таких пре­ступников слишком малыми. И, думается мне, такое воззрение принято не только у вас, но и во всей Греции: это – единственное преступление, за которое и в демок­ратических, и в олигархических государствах законом предоставлен самым ничтожным в государстве людям один и тот же способ мести по отношению к самым вли­ятельным, так что и самый незнатный, и самый знатный гражданин может получить одно и то же удовлетворе­ние: вот до какой степени тяжким считают все люди такое поругание чести. Таким образом, что касается меры наказания, все вы держитесь, я полагаю, одинакового со мною воззрения, что никто не смотрит на дело так легко, чтобы думать, что виновные в подобных деяниях должны получить прощение или что они заслуживают лишь малого наказания. А мне доказать следует, я думаю» лишь то, что Эратосфен был в преступной связи с моей женой и через это не только ее совратил» но и детей моих опозорил, а мне самому нанес оскорбление, проникнув в мой дом; что вражды между мной и им не было никакой, кроме как по этому поводу, и что сделал я это не из-за денег, чтобы из бедного стать богатым, и вообще не из корыст­ных целей, а только ради законом дозволенного мщения. Поэтому я изложу вам все обстоятельства моего дела с самого начала, ничего не пропуская, все расскажу по прав­де: единственное спасение себе я вижу в том, если сумею рассказать вам все, как было.

Когда я решил жениться, афиняне, и ввел в свой дом жену, то сначала я держался такого правила, чтобы не докучать ей строгостью, но и не слишком много давать ей воли делать что хочет; смотрел за нею по мере воз­можности и наблюдал, как и следовало.

Но, когда у меня родился ребенок, я уже стал дове­рять ей и отдал ей на руки все, что у меня есть, находя, что ребенок является самой прочной связью супружества. В первое время, афиняне, она была лучшей женой в мире: отличная, экономная хозяйка, расчетливо управляющая всем домом. Но когда у меня умерла мать, то смерть ее сделалась причиной всех моих несчастий. Жена моя по­шла за ее телом в похоронной процессии; там ее увидал этот человек и спустя некоторое время соблазнил ее: под­жидая на улице нашу служанку, которая ходит на рынок, он стал через нее делать предложения моей жене и нако­нец довел ее до несчастия. Так вот, прежде всего, господа (надо и это рассказать вам), у меня есть домик, двухэтаж­ный, с одинаковым устройством верхних и нижних ком­нат, как в женской, так и в мужской половине. Когда ро­дился у нас ребенок, мать стала кормить его; но, чтобы ей не подвергать опасности здоровье, сходя по лестнице, ког­да ей приходилось мыться, я стал жить наверху, а женщи­ны внизу. Таким образом, уже было заведено, что жена часто уходила вниз спать к ребенку и кормить его гру­дью, чтобы он не кричал. Дело шло долго таким образом, и мне никогда не приходило в голову подозрение, напро­тив, я был настолько глуп, что считал свою жену самой честной женщиной в городе. Время шло, господа, и вот как-то я вернулся неожиданно из деревни; после обеда ребенок стал кричать и капризничать: его нарочно для этого дразнила служанка, потому что тот человек был в доме; впоследствии я все узнал. Я велел жене пойти и дать грудь ребенку, чтобы он перестал плакать.

Она сначала не хотела, потому будто бы, что она давно не видалась со мной и рада была моему возвращению. Когда же я стал сердиться и велел ей уходить, она сказа­ла: «Это для того, чтоб тебе здесь заигрывать с нашей девчонкой; ты и раньше выпивши приставал к ней». Я смеялся, а она встала и, уходя, как будто в шутку запер­ла дверь за собой и ключ унесла. Я, не обращая на это никакого внимания и ничего не подозревая, сладко уснул, потому что вернулся из деревни. На рассвете она верну­лась и отперла дверь.



Когда я спросил, отчего двери ночью скрипели, она отвечала, что в комнате у ребенка потухла лампа и тогда она послала взять огня у соседей. Я промолчал: думал, что так и было. Но показалось мне, господа, что лицо у нее было набелено, хотя не прошло еще и месяца со смер­ти ее брата; но все-таки и тут я ничего не сказал по пово­ду этого и вышел из дома молча. После этого, господа, прошло немало времени; я был далек от мысли о своих несчастьях.

Вдруг однажды подходит ко мне какая-то старуха, подосланная женщиной, с которой он был в незаконной связи, как я потом слышал. Та сердилась на него, считая себя обиженной тем, что он больше, не ходит к ней по-прежнему, и следила за ним, пока наконец не открыла, какая тому причина. Так вот эта служанка, поджидав­шая меня возле моего дома, подошла ко мне и сказала: «Евфилет, не думай, что я подошла к тебе из праздного любопытства: нет, человек, наносящий оскорбление тебе и твоей жене, вместе с тем и наш враг. Так, если ты возьмешь служанку, которая ходит на рывок я прислу­живает вам за столом, и допросишь ее под пыткой, то узнаешь все». «А человек, который делает это, – приба­вила ока, – Эратосфен из дома Эи: он соблазнил не толь­ко твою жену, но и многих других. Это уж его специаль­ность». Так сказавши, господа, она ушла, а меня его сей­час же взволновало; все мне пришло на ум, и я был полон подозрения: я стал думать о том, как она заперла меня в спальне, вспомнил, как в ту ночь скрипела дверь, ведущая со двора в дом, и та, которая выходит на улицу? чего рань­ше никогда не случалось; а также и то, что жена, как мне показалось, была набелена. Все это пришло мне на ум, и я был полон подозрения. Вернувшись домой, я велел слу­жанке идти со мной на рынок. Я привел ее к одному из своих друзей и стал говорить, что я все узнал, что делает­ся у меня в доме: «Так вот, можешь выбирать ив двух любое: или я тебя выпорю и сошлю на мельницу, где кон­ца не будет твоим мукам, или если ты скажешь всю прав­ду, то тебе не будет ничего дурного и ты получишь от меня прощение за свою вину. Но только не лги, говори правду». Она сперва стала было отпираться и говорила, что я волен делать что хочу, так как-де она ничего не знает; когда же я назвал ей Эратосфена и сказал, что это он ходит к моей жене, она испугалась, подумав, что я все знаю доподлинно. Тут она уж бросилась мне в ноги и, взяв с меня обещание, что ей ничего худого не будет, стала рассказывать прежде всего, как после похорон он подо­шел к ней; затем, как она сама наконец передала его пред­ложение госпоже, как та после долгого времени сдалась на его убеждения и какими способами она принимает его посещения; как на фесмофориях (праздник в честь бо­гинь Деметры и Персефоны, в котором участвовали толь­ко замужние женщины), когда я был в деревне, она ходи-лье его матерью в храм; и все остальное, что произошло, она в точности рассказала. Когда она кончила, я сказал: «Смотри же, чтоб ни одна душа не узнала об этом; а то весь наш договор с тобою нарушен. Но я хочу, чтоб ты доказала мне это на месте преступления: слов мне не надо, но, раз дело обстоит так, нужно, чтобы преступление было очевидным». Она на это согласилась. После этого про­шло дня четыре-пять ... как я вам докажу это вескими аргументами. Но сначала я хочу рассказать, что произошло в последний день. Сократ мне друг и приятель. Я встре­тился с ним после заката солнца, когда он шел из дерев­ни. Зная, что, вернувшись в такой час, он ничего не найдет дома съестного, пригласил его отобедать со мной. При­дя ко мне домой, мы поднялись в верхний этаж и стали обедать. Поблагодарив меня за угощение, он ушел домой, а я лег спать. И вот, господа, пришел Эратосфен. Служан­ка сейчас же разбудила меня и сказала, что он тут. Я велел ей смотреть за дверью, молча спустился вниз и вышел из дома. Я заходил к одному, к другому; одних не застал дома, других, оказалось, не было в городе. Взяв в собою сколько можно было при таких обстоятельствах людей, я пошел. Потом, взяв факелы в ближайшей лавоч­ке, мы вошли в дом: дверь была отворена служанкой, ко­торой было дано это поручение. Толкнув дверь в спальню, мы, входившие первыми, увидели его еще лежавшим с моей женой, а вошедшие после стоявшим на кровати в одном хитоне. Тут, господа, я ударом сбил его с ног и, скрутив ему руки назад и связав их, стал спрашивать, на каком основании он позволяет себе такую дерзость, – входить в мой дом. Он вину свою признал, но только слез­но молил я не убивать его, а взять с него деньги. На это я отвечал: «Не я убью тебя, но закон нашего государства; нарушая закон, ты поставил его ниже твоих удовольствий и предпочел лучше совершить такое преступление по от­ношению к жене моей и детям, чем повиноваться зако­ван и быть честным гражданином». Таким образом, гос­пода, он получил то возмездие, которое, по повелению за­кона, должны получать подобного рода преступники...»
Цицерон. Речь в защиту поэта Авла Лициния Архия
Цицерона по праву считают одним из ярчайших пред­ставителей античной риторики. Он зарекомендовал себя как прекрасный практик, а также оставил нам ряд те­оретических сочинений, в которых нашли отражение его представления об ораторском искусстве.

Предлагаемая вниманию читателей речь была про­изнесена Цицероном по делу о признании поэта Архия римским гражданином. Путешествуя по югу Италии, Архип получил гражданство ряда южных городов; затем, после принятия закона о предоставлении прав римского гражданства жителям союзных городов, Архип был вне­сен в список римских граждан. Поскольку он отсутство­вал в Риме во время цензов, некто Граттий обвинил его в незаконном присвоении прав римского гражданства. Процесс закончился оправданием Архия. Текст приводится с сокращениями по изданию: Ци­церон М. Т. Речи в 2-х тт. М., 1974.


(1, 1) Если я в какой-то мере, судьи, обладаю природ­ным даром слова (его незначительность я признаю), или навыком в произнесении- речей (в чем не отрицаю неко­торой своей подготовки), или знанием существа именно этого дела, основанным на занятиях и на изучении са­мых высоких наук (чему я, сознаюсь, не был чужд ни в одну пору своей жизни), то Авл Лициний, пожалуй, более, чем кто-либо другой, должен, можно сказать, с полным правом потребовать от меня плодов всего этого. Ибо, на­сколько мой ум может охватить минувшую жизнь и пре­даться воспоминаниям об отдаленном детстве, я, возвра­щаясь мыслью к тем временам, вижу, что именно он „пер­вый пробудил во мне желание избрать эти занятия и всту­пить на этот путь. И если мой дар слова, сложившийся благодаря его советам и наставлениям, некоторым лю­дям иногда приносил спасение, то ему самому, от которого я получил то, чем я могу помогать одним и охранять других, я, насколько это зависит от меня, конечно, должен нести помощь и спасение. (2) А дабы никто не удивлялся этим моим словам, - так как Авл Лициний, могут сказать, обладает неким иным даром, а не знанием ораторского искусства или умением говорить, я скажу, что и я никог­да не был всецело предан одному только этому занятию. Ведь все науки, воспитывающие просвещенного человека, как бы сцеплены между собой общими звеньями и в ка­кой-то мере родственны одна другой. (II, 3) Но для того, чтобы никому из вас не показалось странным, что в воп­росе, разбираемом на основании законов, и в уголовном суде, когда дело слушается в присутствии претора римс­кого народа, в высокой степени выдающегося мужа, и пе­ред строжайшими судьями, при таком огромном стече­нии людей, я прибегаю к подобному роду красноречия, чуждому не только обычаям, принятым в суде, но даже и речам на форуме, я прошу вас оказать мне в настоящем деле, имея в виду личность обвиняемого. Вот какое снис­хождение, для вас, надеюсь, не тягостное. В моей речи в защиту выдающегося поэта и образованнейшего челове­ка при таком стечении просвещеннейших людей, при вашей доброте, наконец, при этом преторе, вершащем суд, позвольте мне высказаться несколько свободнее о заня­тиях, связанных с просвещением и литературой, и, говоря о таком человеке, который, будучи далек от обществен­ных дел и занимаясь литературой, не имеет опыта в судеб­ных делах и не подвергался опасностям, прибегнуть к но­вому и, можно сказать, необычному роду красноречия.

(4) Если я почувствую, что вы охотно предоставляете мне эту возможность, то я; конечно, достигну того, что вы признаете присутствующего здесь Авла Лициния не толь­ко не подлежащим исключению из числа граждан – коль скоро он действительно является гражданином, но реши­те, что если бы даже он им не был, его следовало бы при­нять в их число.

(III) Ведь Архию, как только он вышел из детского возраста и после изучения наук, которые подготовляют детей к восприятию просвещения, обратился к занятию писателя, удалось вскоре превзойти всех славой своего дарования сначала в Антиохии (там он родился в знат­ной семье), в городе, некогда славном и богатом, где было множество ученейших людей и процветали благородней­шие науки. Впоследствии в других областях Азии и во всей Греции его посещения привлекали к себе внимание, причем от него ожидали большего, чем вещала молва, а по приезде его изумлялись ему больше, чем обещало ожи­дание. (5) В ту пору в Италии были широко распростра­нены искусства и учения Греции, и в Лации к этим заня­тиям относились тогда более горячо, чем относятся к ним теперь в тех же самых городах, да бы здесь, в Риме, ими не пренебрегали – ведь в государстве в то время царило спокойствие. Поэтому и жители Тареята, и жители Регия, и жители Неаполя даровали Архию права гражданства и другие награды; все те, кто сколько-нибудь мог оценить дарование, признавали его достойным знакомства и уз гостеприимства.

(IV) Между тем, по истечении довольно долгого срока, после того как Архий выезжал в Сицилию вместе с Мар­ком Лукуллом, он, возвращаясь из этой же провинции вместе с тем же Лукуллом, приехал в Гераклею. Так как эта городская община пользовалась широкими правами на основании союзного договора, то он захотел получить в ней права гражданства и исходатайствовал их тогда у гераклеян как благодаря тому, что его самого сочли дос­тойным этого, так н благодаря авторитету и влиянию Лукулла. (7) На основании закона Силъваяа и Карбона права гражданства были даны «всякому, кто был припи­сан к союзной городской общине, кто имел свое местожи­тельство в Италии тогда, когда проводился закон, и кто в шестидесятидневный срок заявил об этом претору...» Так как Архий жил в Риме уже много лет, он и подал заявле­ние своему ближайшему другу претору Квинту Металлу.

(8) Бели дело идет только о правах гражданства и о законе» то я ничего больше не скажу – дело рассмотрено. И правда, что из этого можно оспаривать, Граттий? Станешь ли ты отрицать, что он был приписан к Гераклее? Здесь находится весьма влиятельный, добросовестный и честный муж — Марк Лукулл; он утверждает, что он не предполагает, а знает достоверно, не руководится слухами, а верит своим глазам, не только присутствовал при этом деле, но и принимал в нём живое участие. Здесь находят­ся посланцы из Гераклеи, знатнейшие люди; они прибы­ли на этот суд с полномочиями и со свидетельскими по­казаниями от имени общины; они утверждают, что Ар­хий приписан к общине Гераклеи. И ты еще требуешь официальные списки гераклеян, уничтоженные, как все мы знаем, пожаром в архиве во время Италийской вой­ны. Но смешно на то, чем мы располагаем, ничем не от­вечать; требовать того, чем мы располагать не можем; молчать о свидетельствах людей и требовать письменных свидетельств; располагая клятвенным показанием про­славленного мужа, клятвой и заверением честнейшего му­ниципия, отвергать то, что не может быть искажено, а пред­ставления списков, которые, как ты сам говоришь, обыч­но подделываются, требовать. (9) Неужели нельзя счи­тать жителем Рима того, кто за столько лет до дарования ему прав гражданства избрал Рим, чтобы связать с ним все свои дела и всю свою судьбу? Или он не делал заявления?

Да нет же, он его сделал, его внесли в списки, которые, на основании заявления, сделанного перед коллегией пре­торов, одни только и являются подлинными официаль­ными списками. <...>

(11) Ты требуешь наши цензорские списки; по-види­мому, так; словно никому не известно, что при последних цензорах Авл Лициний был при войске вместе с прослав­ленным императором Луцием Лукуллом; при предпос­ледних он был с ним же (тот был тогда квестором в Азии), при первых – при Юлии и Крассе – ценз народа вовсе не производился. Но ведь ценз сам по себе еще не под­тверждает прав гражданства, а только указывает, что че­ловек, который подвергся цензу, тем самым уже тогда вел себя как Гражданин; между тем Авл Лициний, которого ты обвиняешь в том, что он, даже по его собственно­му признанию, не обладал правами римских граждан, в те времена не раз составлял завещание в соответствии с на­шими законами и получал наследство от римских граж­дан, его имя было сообщено в эрарий проконсулом Луцием Лукуллом в числе имен лиц, заслуживших награду. (VI) Ищи доказательств, если можешь; никогда не будет он изобличен – ни на основании своего собственного признания, ни на основании признания его друзей.

(12) Ты спросишь меня, Граттий, почему так по душе мне Авл Лициний; потому что он нам дарит то, благода­ря чему отдыхает ум после шума на форуме, что ласкает наш слух, утомленный препирательствами. Или ты, быть может, думаешь, что мы можем знать, что именно нам говорить изо дня в день при таком большом разнообра­зии вопросов, если мы не будем совершенствовать свой ум наукой, или же что наш ум может выносить такое напряжение, если мы не будем давать ему отдыха опять-таки в виде той же науки? Я, во всяком случае, сознаюсь в своей преданности этим занятиям. Пусть будет стыдно другим, если кто-нибудь настолько углубился в литерату­ру, что уже не в состоянии ни извлечь из нее что-либо для общей пользы, ни представить что-нибудь для всеобщего обозрения. Но почему стыдиться этого мне, судьи, если я в течение стольких лет веду такой образ жизни, что не было случая, когда желание отдыха отвлекло бы меня от оказания помощи кому бы то ни было – при грозившей ли ему опасности или для защиты его интересов, – когда стремление к наслаждению отклонило бы меня от моего пути, наконец, когда, желая поспать подольше, я опоздал бы? (13) Так кто же может порицать меня и кто вправе на меня негодовать, если столько времени, сколько другим людям предоставляется для занятий личными делами, для празднования торжественных дней игр, для других удо­вольствий и непосредственно для отдыха души и тела, сколько другие уделяют рано начинающимся пирушкам, наконец, игре в кости и в мяч, я лично буду тратить на занятия науками, постоянно к ним возвращаясь? И тем более следует предоставить мне такую возможность, что благодаря этим занятиям также совершенствуется мое красноречие, которое, каково бы оно ни было, никогда не изменяло моим друзьям, находившимся в опасном поло­жении. Если оно и кажется кому-нибудь незначитель­ным, то я, во всяком случае, понимаю, из какого источни­ка мне черпать то, что выше всего.

(14) Ведь если бы я в юности, под влиянием настав­лений многих людей и многих литературных произведе­ний, не внушил себе, что в жизни надо усиленно стремить­ся только к славе и почестям, а преследуя эту цель – пре­зирать все телесные муки, все опасности, грозящие смер­тью и изгнанием, то я никогда бы не бросился, ради ваше­го спасения, в столь многочисленные и в столь жестокие битвы и не стал бы подвергаться ежедневным нападени­ям бесчестных людей. Но таких примеров полны все книги, полны все высказывания мудрецов, полна стари­на; все это было бы скрыто во мраке, если бы этого не озарил свет литературы. Бесчисленные образы храбрей­ших мужей, созданные не только для любования ими, но и для подражания им, оставили нам греческие и латинс­кие писатели! Всегда видя их перед собой во время своего управления государством, я воспитывал свое сердце и ум одним лишь размышлением о выдающихся людях.

(VII, 15) Кто-нибудь спросит: «Что же? А разве имен­но те выдающиеся мужи, о чьих доблестных делах рас­сказано в литературе, получили то самое образование, ко­торое ты превозносишь похвалами?» Это трудно утверж­дать насчет всех, но все же я хорошо знаю, что мне отве­тить. Я знаю, что было много людей выдающихся душев­ных качеств и доблести, что они сами по себе, без образо­вания, можно сказать, в силу своих прирожденных как бы божественных свойств, были воздержны и строги. Я даже добавлю: природные качества без образования вели к славе чаще, чем образование без природных качеств. Но я все-таки настаиваю, что всякий раз, когда к выдаются некое разумное начало и просвещение, получаемое от науки, обычно возникает нечто превосходное и замеча­тельное. (16) Из числа таких людей был* тот человек, которого видели наши отцы, – божественный Публий Аф­риканский; из их числа были Гай Леляй, Луций Фурий, самые умеренные и самые воздержные люди; из их числа был храбрейший и по тем временам образованнейший муж, старец Марк Катон. Если бы литература не помога­ла им проникнуться доблестью и воспитать ее в себе, они к ней, конечно, никогда бы не обратились. И даже если бы плоды занятий науками не были столь явны и если бы даже в этих занятиях люди искали только удоволь­ствия, все же вы, я думаю, признали бы такое направление ума самым достойным и благородным. Ведь другие за­нятия годятся не для всех времен, не для всех возрастов, не во всех случаях, а эти понятия воспитывают юность, веселят старость, при счастливых обстоятельствах служат украшением, при несчастливых – прибежищем и утеше­нием, радуют на родине, не обременяют на чужбине, бодр­ствуют вместе с нами по ночам, странствуют с нами и живут с нами в деревне.

(VIII, 17) Но если бы мы сами не могли ни постичь их, ни наслаждаться, воспринимая их своим умом, мы все же должны были бы восхищаться ими, даже видя их достоя­нием других. Кто из нас оказался настолько грубым и черствым человеком, что его не взволновала недавняя смерть Росция? Хотя он и умер стариком, все же, ввиду своего выдающегося искусства и изящества игры, он, ка­залось, вообще не должен был бы умирать. И если Росций снискал нашу всеобщую и глубокую любовь своими жи­выми телодвижениями, то неужели мы пренебрежем не­вероятной живостью движений души и быстротой ума? (18) Сколько раз видел я, судьи, как присутствующий здесь Архий – воспользуюсь вашей благосклонностью, раз вы так внимательно слушаете эту мою необычную речь, – сколько раз видел я, как он, не записав ни одной буквы, не произносил без подготовки большое число прекрасных стихов именно о событиях, которые тогда происходили; сколько раз, когда его вызывали для повторения, он гово­рил о том же, изменив слова и обороты речи! Что же ка­сается написанного им после тщательного размышления, то оно, как я видел, встречало большое одобрение; он дос­тигал славы, равной славе писателей древности. Его ли мне не любить, им ли не восхищаться, его ли не считать заслуживающим защиты любым способом? Ведь мы уз­нали от выдающихся и образованнейших людей, что за­нятия другими предметами основываются на изучении, на наставлениях и на науке; поэт же обладает своей мо­щью от природы, он возбуждается силами своего ума и как бы исполняется божественного духа. Поэтому наш знаменитый Энний справедливо называет поэтов священ­ными, так как они кажутся препорученными нам как милостивый дар богов. (19) Да будет поэтому у вас, судьи, у образованнейших людей, священно это имя – «поэт», которое даже в варварских странах никогда не подверга­лось оскорблениям. Скалы и пустыни откликаются на звук голоса, дикие звери часто поддаются действию пе­ния и замирают на месте; а нас, воспитанных на прекрас­нейших образцах, не взволнует голос поэта? Жители Колофона говорят, что Гомер был их согражданином, хиосцы считают его своим; саламинцы заявляют на него пра­ва, а жители Смирны утверждают, что он принадлежит им; поэтому они даже воздвигли ему храм в своем горо­де; кроме того, очень многие другие города состязаются друг с другом и спорят об этом.

(IX) Итак, даже чужеземца, за то, что он был поэтом, они стремятся и после его смерти признать своим со­гражданином; так неужели же мы отвергнем этого вот, находящегося в живых, который и по своей доброй воле и по законам — наш, тем более что Архий издавна на­правил все свое усердие и все свое дарование на то, чтобы возвеличивать славу римского народа и воздавать ему хвалу? Ведь он еще юношей принялся за описание войны с кимврами и пользовался расположением самого Гая Мария, который, казалось, довольно жестко относился к этим занятиям. (20) Ибо едва ли найдется человек, на­столько враждебный Музам, чтобы сопротивляться уве­ковечению в стихах своих деяний. Знаменитый Фемистокл, самый выдающийся афинянин, на вопрос, какого исполнителя и вообще чей голос слушает он с наиболь­шим удовольствием, говорят, сказал: «Голос того, кто луч­ше всех рассказывает о моей доблести». Поэтому и зна­менитый Марий особенно ценил Луция Плоция, который, по мнению Мария, своим дарованием мог прославить его деяния. (21) Что же касается войны с Митридатом, вели­кой, тяжкой и протекавшей на суше и на море с перемен­ным успехом, то вся она описана Архием; книги эти воз­величивают не только Луция Лукулла, храбрейшего и знаменитейшего мужа, но и имя римского народа; ибо ведь это римский народ, под империей Лукулла, открыл для себя доступ в Понт, охранявшийся издревле властью своих царей и естественными условиями; ведь римского народа войско под водительством того же Лукулла, не­значительными силами разбило неисчислимые войска армян; римского народа заслуга в том, что дружествен­ный нам город Кизик, по решению того же Лукулла, был избавлен от нападения царя, спасен от всех опасностей и, так сказать, вырван из пасти войны; и всегда будут пре­возносить и восхвалять тот беспримерный морской бой под Тенедосом, в котором Луций Лукулл, перебив вра­жеских военачальников, потопил флот врагов; нам при­надлежат трофеи, нам – памятники, нам – триумфы. И кто посвящает свое дарование восхвалению всего этого, тот возвеличивает славу римского народа. <...>

(XI) Нечего скрывать то, что не может остаться тай­ным и о чем следует заявить открыто: всех нас влечет жажда похвал, все лучшие люди больше других стремят­ся к славе. Самые знаменитые философы даже на тех книгах, в которых они пишут о презрении к славе, ставят, однако, свое имя; они хотят, чтобы за те самые сочинения, в которых они выражают свое презрение к прославлению и известности, их прославляли и восхваляли их имена. <,..> (28) А для того, чтобы вы, судьи, сделали это охотнее, я укажу вам на самого себя и признаюсь вам в своем сла­волюбии, быть может, чрезмерном, но все же достойном уважения. Ведь Архий уже начал описывать стихами деяния, совершенные мной в мое консульство вместе с вами ради спасения нашей державы, а также для защиты жизни граждан и всего государственного строя. Прослу­шав их, я, так как это показалось мне важным и прият­ным, поручил ему закончить его работу. Ведь доблесть не нуждается в иной награде за свои труды, кроме награды в виде хвалы и славы; если она у нас будет похищена, то к чему нам, судьи, на нашем столь малом и столь кратком жизненном пути так тяжко трудиться? (29) Во всяком случае, если бы человек в сердце своем ничего не пред­чувствовал и если бы в те же тесные границы, какими определен срок его жизни, он замыкал все свои помыслы, то он не стал бы ни изнурять себя такими тяжкими тру­дами, ни тревожиться и лишать себя ни из-за стольких забот, ни бороться столь часто за самое свою жизнь. Но теперь в каждом честном человеке живет доблестное стремление, которое днем и ночью терзает его сердце жаждой славы и говорит о том, что память о нашем име­ни не должна угаснуть с нашей жизнью, но должна жить во всех последующих поколениях.

(XII, 30) Неужели же мы все, отдаваясь государствен­ной деятельности, подвергая опасностям свою жизнь и перенося столько трудов, столь ничтожны духом, чтобы поверить, что с нами, не знавшими до нашего последнего дыхания ни покоя, ни досуга, все умрет? Если многие вы­дающиеся люди постарались оставить после себя статуи и изображения, передававшие не их душу, а их внешний облик, то не должны ли мы предпочесть, чтобы после нас осталась картина наших помыслов и доблестных деяний,

искусно созданная людьми величайшего дарования? Я, по крайней мере, думал, что все деяния, какие я совершал, уже в то время, когда они совершались, становились семе­нами доблести, рассыпающимися по всему миру, и что память о них сохранится навеки. Но, будут ли эти воспо­минания, после моей смерти, далеки от моего сознания или же, как думали мудрейшие люди, они будут соприка­саться с какой-то частью моей души, теперь я, несомненно, услаждаю себя размышлениями об этом и пи/гаю какую-то надежду.

(31) Итак, судьи, спасите человека, столь благородного душой, что порукой за него, как видите, является высокое положение его друзей и их давняя дружба с ним, и столь высоко одаренного, а это можно видеть из того, что к его услугам прибегали люди выдающегося ума). Что касает­ся правоты его дела, то она подтверждается законом, авто­ритетом муниципия, свидетельскими показаниями Лу­кулла, записями Метелла. Коль скоро это так, прошу вас, судьи, — если люди столь великого дарования имеют пра­во на покровительство не только людей,, но и богов, — то этого человека, который всегда возвеличивал вас, ваших императоров, подвиги римского народа, человека, который обещает увековечить славу недавней борьбы с теми опас­ностями, что внутри государства угрожали мне и вам, ко­торый принадлежит к числу людей, каких всегда счита­ли и называли священными, примите под свое покрови­тельство, чтобы его участь была облегчена вашим мило­сердием, а не ухудшена вашим бессердечием.

(32) Что я, по своему обыкновению, коротко и просто сказал о судебном деле, судьи, не сомневаюсь, заслужило всеобщее одобрение. Что касается сказанного мной о да­ровании Архия и о его занятиях вообще, – когда я, мож­но сказать, отступил от своего обыкновения и от судеб­ных правил, – то вы, надеюсь, приняли это благосклонно. Тот, кто вершит этот суд, воспринял это именно так; в этом я уверен.


страница 1 страница 2 ... страница 6 страница 7
скачать файл


Смотрите также: