moglobi.ru Другие Правовые Компьютерные Экономические Астрономические Географические Про туризм Биологические Исторические Медицинские Математические Физические Философские Химические Литературные Бухгалтерские Спортивные Психологичексиедобавить свой файл
страница 1 ... страница 9 страница 10 страница 11 страница 12 страница 13

13


На сизом катке (там, где летом площадка для тенниса),

слегка припудренном сухим снежком, опасливо резвились горожане,

и в ту минуту, как мимо, по тротуару, проходили Лужины,

совершавшие утреннюю прогулку, самый бойкий из конькобежцев,

молодец в свитере, изящно раскатился голландским шагом и с

размаху сел на лед. Дальше, в небольшом сквере, трехлетний

ребенок, весь в красном, шатко ступая шерстяными ножками,

поплелся к тумбе, беспалой ладошкой загреб снег, лежавший

аппетитной горкой, и поднес его ко рту, за что сразу был

схвачен сзади и огрет. "Ах ты, бедненький",- оглянувшись,

сказала Лужина. По убеленной мостовой проехал автобус, оставив

за собой две толстых, черных полосы. Из магазина говорящих и

играющих аппаратов раздалась зябкая музыка, и кто-то прикрыл

дверь, чтобы музыка не простудилась. Такса в заплатанном синем

пальтишке, с низко болтающимися ушами остановилась, обнюхивая

снег, и Лужина успела ее погладить. Что-то легкое, острое,

белесое било в лицо, и, если посмотреть на пустое небо,

светленькие точка плясали в глазах. Лужина поскользнулась и

укоризненны взглянула на свои серьге ботики. Около русского

гастрономического магазина встретили знакомых, чету Алферовых.

"Холодина какая",- воскликнул Алферов, тряся желтой своей

бородкой. "Не целуйте, перчатка грязная",- сказала Лужина и

спросила у Алферовой, с улыбкой глядя на ее прелестное, всегда

оживленное лицо, почему она никогда не зайдет. "А вы полнеете,

сударь",- буркнул Алферов, игриво косясь на лужинский живот,

преувеличенный ватным пальто. Лужин умоляюще посмотрел на жену.

"Так что, милости просим",- закивала она. "Постой, Машенька,

телефон ты их знаешь? - спросил Алферов.- Знаешь? Ладно.

Ну-с, пока,- как говорят по-советски, Нижайший поклон вашей

матушке".

"Он какой-то несчастненький,- сказала Лужина, взяв мужа

под руку и меняя шаг, чтобы идти с ним в ногу.- Но Машенька...

Какая душенька, какие глаза... Не идите так скоро, милый

Лужин,- скользко".

Снег сеять перестал, небо в одном месте бледно посветлело,

и там проплыл плоский, бескровный солнечный диск. "А знаете, мы

сегодня пойдем так, направо,- предложила Лужина.- Мы,

кажется, еще там не проходили". "Апельсины",- сказал Лужин,

указывая тростью на лоток. "Хотите купить?- спросила жена.-

Смотрите, мелом на доске: сладкие, как сахар". "Апельсины",-

повторил со вкусом Лужин и вспомнил при этом, как его отец

утверждал, что, когда произносишь "лимон", делаешь поневоле

длинное лицо, а когда говоришь "апельсин",- широко улыбаешься.

Торговка ловко расправила отверстие бумажного мешочка и

насовала в него холодных, щербато-красных шаров. Лужин на ходу

стал чистить апельсин, морщась в предвидении того, что сок

брызнет в глаза. Корки он положил в карман, так как они

выглядели бы слишком ярко на снегу, да и, пожалуй, можно

сделать из них варенье. "Вкусно?."- спросила жена. Он

просмаковал последнюю дольку и с довольной улыбкой взял было

жену опять под руку, но вдруг остановился, озираясь. Подумав,

он пошел обратно к углу и посмотрел на название улицы. Потом

быстро догнал жену и ткнул тростью по направлению ближайшего

дома, обыкновенного серо-каменного дома, отделенного от улицы

небольшим палисадником за чугунной решеткой. "Тут мой папаша

обитал,- сказал Лужин,- Тридцать пять А". "Тридцать пять

А",- повторила за ним жена, не зная, что сказать, и глядя

вверх, на окна. Лужин тронулся, срезая тростью снег с решетки.

Немного дальше он замер перед писчебумажным магазином, где в

окне бюст воскового мужчины с двумя лицами, одним печальным,

другим радостным, поочередно отпахивал то слева, то справа

пиджак: самопишущее перо, воткнутое в левый карманчик белого

жилета, окропило белизну чернилами, справа же было перо,

которое не течет никогда. Лужину двуликий мужчина очень

понравился, и он даже подумал, не купить ли его. "Послушайте,

Лужин,- сказала жена, когда он насытился витриной,- Я давно

хотела вас спросить,- ведь после смерти вашего отца остались,

должно быть, какие-нибудь вещи. Где все это?" Лужин пожал

плечами. "Был такой Хрущенко",- пробормотал он погодя. "Не

понимаю",- вопросительно сказала жена. "В Париж мне написал,-

нехотя пояснил Лужин,- что вот, смерть и похороны и все такое,

и что у него сохраняются вещи, оставшиеся после покойника".

"Ах, Лужин,- вздохнула жена.- Что вы делаете с русским

языком". Она подумала и добавила: "Мне-то все равно, мне только

казалось, что вам было бы приятно иметь эти вещи,- ну, как

память". Лужин промолчал. Она представила себе эти никому не

нужные вещи,- быть может, писательское перо старика Лужина,

какие-нибудь бумаги, фотографии,- и ей стало грустно, она

мысленно упрекнула мужа в жестокосердии, "Но одно нужно сделать

непременно,- сказала она решительно.- Мы должны поехать на

кладбище, посмотреть на могилу, посмотреть, не запущено ли".

"Холодно и далеко",- сказал Лужин. "Мы это сделаем на днях,-

решила она.- Погода должна перемениться. Пожалуйста,

осторожно,- автомобиль".

Погода ухудшилась, и Лужин, помня унылый пустырь и

кладбищенский ветер, просил отложить поездку до будущей недели.

Мороз, кстати сказать, был необыкновенный. Закрылся каток,

которому вообще не везло: в прошлую зиму все оттепель да

оттепель, и лужа вместо льда, а в нынешнем такой холод, что и

школьникам не до коньков. В парках, на снегу, лежали маленькие,

крутогрудые птицы с поднятыми лапками. Безвольная ртуть под

влиянием среды падала все ниже. И даже полярные медведи в

Зоологическом саду поеживались, находя, что дирекция

переборщила.

Квартира Лужиных оказалась одной из тех благополучных

квартир с героическим центральным отоплением, в которых не

приходилось сидеть в шубах и пледах. Родители жены, обезумев от

холода, чрезвычайно охотно приходили к центральному отоплению в

гости. Лужин, в старом пиджаке, спасенном от гибели, сидел у

письменного стола и старательно срисовывал белый куб, стоявший

перед ним. Тесть ходил по кабинету и рассказывал длинные,

совершенно приличные анекдоты или читал на диване газету,

изредка набирая воздух и откашливаясь. Теща и жена оставались

за чайным столом, и из кабинета, через темную гостиную, был

виден яркий, желтый абажур в столовой, освещенный профиль жены

на буром фоне буфета, ее голые руки, которые, далеко

облокотившись на скатерть, она загнула к одному плечу, скрестив

пальцы, или вдруг плавно вытягивала руку и трогала какой-нибудь

блестящий предмет на скатерти. Лужин отставлял куб и, взяв

чистый лист бумаги, приготовив жестяной ящик с пуговицами

акварельной краски, спешил зарисовать эту даль, но, покамест

тщательно, при помощи линейки, он выводил линии перспективы, в

глубине что-то менялось, жена исчезала из яркой проймы

столовой, свет потухал и зажигался поближе, в гостиной, и уже

никакой перспективы не было. До красок вообще доходило редко,

да и, по правде сказать, Лужин предпочитал карандаш. От сырости

акварели неприятно коробилась бумага, мокрые краски сливались;

порой нельзя было отвязаться от какой-нибудь чрезвычайно

живучей берлинской лазури,- наберешь ее только на самый кончик

кисточки, а она уже расползается по эмали, пожирая

приготовленный тон, и вода в стаканчике ядовито-синяя. Были

плотные трубочки с китайской тушью и белилами, но неизменно

терялись колпачки, подсыхало горлышко, и при нажатии трубочка

лопалась снизу, и оттуда вылезал, виясь, толстый червячок

краски. Бесплодная выходила пачкотня, и самые простые вещи -

ваза с цветами или закат, скопированный из проспекта Ривьеры,-

получались пятнистые, болезненные, ужасные. Рисовать же было

приятно. Он нарисовал тещу, и она обиделась; нарисовал в

профиль жену, и она сказала, что, если она такая, то нечего

было на ней жениться; зато очень хорошо вышел высокий

крахмальный воротник тестя. С удовольствием Лужин чинил

карандаш, мерил что-то, прищурив глаз и подняв карандаш с

прижатым к нему большим пальцем, и осторожно двигал по бумаге

резинкой, придерживая лист ладонью, так как по опыту знал, что

иначе лист с треском даст складку. И очень деликатно он сдувал

атомы резины, боясь прикосновением руки загрязнить рисунок.

Больше всего он любил то, с чего начал, по совету жены, то, к

чему постоянно возвращался,- белые кубы, пирамиды, цилиндры и

кусок гипсового орнамента, напоминавший ему урок рисования в

школе,- единственный приемлемый урок. Успокоительны были

тонкие линии, которые он по сто раз перечерчивал, добиваясь

предельной тонкости, точности, чистоты. И замечательно хорошо

было тушевать, нежно и ровно, не слишком нажимая, правильно

ложащимися штрихами.

"Готово",- сказал он, отстраняя от себя лист и сквозь

ресницы глядя на дорисованный куб. Тесть надел пенсне и долго

смотрел, кивая головой. Из гостиной пришли теща и жена и стали

смотреть тоже. "Он даже маленькую тень отбрасывает,- сказала

жена.- Очень, очень симпатичный куб". "Здорово, прямо

футуристика",- проговорила теща. Лужин, улыбаясь одаой

стороной рта, взял рисунок и оглядел стены кабинета. Около

двери уже висело одно его произведение: поезд на мосту,

перекинутом через пропасть. В гостиной тоже было кое-что: череп

на телефонной книжке. В столовой бнли очень круглые апельсины,

которые все почему-то принимали за томаты. А спальню украшал

углем сделанный барельеф и конфиденциальный разговор конуса с

пирамидой. Он ушел из кабинета, блуждая по стенам глазами, и

жена сказала со вздохом: "Интересно, куда милый Лужин это

повесит".

"Меня еще не сочли нужным уведомить",- начала мать,

указывая подборэдком на груду пестрых проспектов, лежавших на

столе. "А я сама не знаю,- сказала Лужина.- Очень трудно

решить, всюду красиво. Я думаю, мы сперва поедем в Ниццу". "Я

бы посоветовал Итальянские озера",- заговорил отец, сложив

газету и сняв пенсне, и стал рассказывать, как эти озера

прекрасны. "Я боюсь, ему немного надоели разговоры о

путешествии,- сказала Лужина.- Мы в один прекрасный день

просто сядем в поезд и покатим". "Не раньше апреля,- умоляюще

протянула мать.- Ты же мне обещала..."

Лужин вернулся в кабинет, "У меня значилась коробочка с

кнопками",- сказал он, глядя на письменный стол и хлопая себя

по карманам (при этом он опять, в третий или четвертый раз,

почувствовал, что в левом кармане что-то есть,- но не

коробочка,- и некогда было расследовать). Кнопки нашлись в

столе. Лужин взял их и поспешно вышел.

"Да, я совсем забыла тебе рассказать. Представь себе.

вчера утром..." И она стала рассказывать дочери, что звонила ей

одна дама, неожиданно приехавшая из России. Эта дама барышней

часто бывала у них в Петербурге. Оказалось, что несколько лет

тому назад она вышла замуж за советского купца или чиновника -

точно нельзя было разобрать - и по пути на курорт, куда муж

ехал набираться новых сил, остановилась недельки на две в

Берлине. "Мне, знаешь, как-то неловко, чтобы она бывала у меня,

но она такая навязчивая. Удивляюсь, что она не боится звонить

ко мне. Ведь если у нее там, в Совдепии, узнают, что она ко мне

звонила..." "Ах, мама, это, вероятно, очень несчастная

женщина,- вырвалась временно на свободу, хочется повидать

кого-нибудь". "Ну, так я тебе ее передам,- облегченно сказала

мать,- благо у тебя теплее".

И как-то, через несколько дней, в полдень, появилась

приезжая. Лужин еще почивал, так как ночью плохо выспался.

Дважды с гортанным криком просыпался, душимый кошмаром, и

сейчас Лужиной было как-то не до гостей. Приезжая оказалась

худощавой, живой, удачно накрашенной и остриженной дамой,

одетой, как одевалась Лужина, с недешевой простотой. Громко, в

перебивку, убеждая друг друга, что обе они ничуть не

изменились, а разве только похорошели, они прошли в кабинет,

где было уютней, чем в гостиной. Приезжая про себя отметила,

что Лужина десять-двенадцать лет тому назад была довольно

изящной подвижной девочкой, а теперь пополнела, побледнела,

притихла, а Лужина нашла, что скромная, молчаливая барышня,

некогда бывавшая у них и влюбленная в студента, впоследствии

расстрелянного, превратилась в очень интересную, уверенную

даму. "Ну и ваш Берлин... благодарю покорно. Я чуть не сдохла

от холода. У нас, в Ленинграде, теплее, ей-Богу, теплее".

"Какой он, Петербург? Наверно, очень изменился?"- спросила

Лужина. "Конечно, изменился",- бойко ответила приезжая. "И

тяжелая, тяжелая жизнь",- вдумчиво кивая, сказала Лужина. "Ах,

глупости какие! Ничего подобного. Работают у нас, строят. Даже

мой мальчуган,- как, вы не знали, что у меня есть мальчуган?

- ну, как же, как же, очаровательный карапуз,- так вот, даже

мой Митька говорит, что у нас в Ленинграде ляботают, а в

Беллине бульзуи ничего не делают. И вообще, он находит, что в

Берлине куда хуже, ни на что даже не желает смотреть. Он такой,

знаете, наблюдательный, чуткий... Нет, серьезно говоря, ребенок

прав. Я сама чувствую, как мы опередили Европу. Возьмите наш

театр. Ведь у вас, в Европе, театра нет, просто нет. Я,

понимаете, ничуть, ничуть не хвалю коммунистов. Но приходится

признать одно: они смотрят вперед, они строят. Интенсивное

строительство". "Я ничего в политике не понимаю,- жалобно

протянула Лужина.- Но только мне кажется..." "Я только говорю,

что нужно широко мыслить,- поспешно продолжала приезжая.-

Вот, например, я сразу, как приехала, купила эмигрантскую

га-зетку. И еще муж говорит, так, в шутку,- зачем ты, матушка,

деньги тратишь на такое дерьмо,- он хуже выразился, но скажем

так для приличия,- а я вот: нет, говорю, все нужно посмотреть,

все узнать, совершенно беспристрастно. И представьте,-

открываю газету, читаю, и такая там напечатана клевета, такая

ложь, так все плоско". "Я русские газеты редко вижу,- виновато

сказала Лужина.- Вот мама получает русскую газету, из Сербии,

кажется..." "Круговая порука,- продолжала С разбегу

приезжая.- Только ругать, и никто не смеет пикнуть что-нибудь

за". "Право же, будем говорить о другом,- растерянно сказала

Лужина.- Я не могу это выразить, я плохо умею об этом

говорить, но я чувствую, что вы ошибаетесь. Вот, если хотите

поговорить об этом с моими родителями как-нибудь..." - (и,

говоря это, Лужина, не без некоторого удовольствия, представила

себе выкаченные глаза матери и ее павлиньи возгласы). "Ну, вы

еще маленькая,- снисходительно улыбнулась приезжая.-

Расскажите мне, что вы делаете, чем занимается ваш муж, какой

он". "Он играл в шахматы,- ответила Лужина.- Замечательно

играл. Но потом переутомился и теперь отдыхает, и, пожалуйста,

не нужно с ним говорить о шахматах". "Да-да, я знаю, что он

шахматист,- сказала приезжая,- Но какой он? Реакционер?

Белогвардеец?" "Право, не знаю",- рассмеялась Лужина. "Я о нем

вообще кое-что слышала,- продолжала приезжая.- Когда мне ваша

maman сказала, что вы вышли за Лужина, я сразу и подумала

почему-то, что это он и есть. У меня была хорошая знакомая в

Ленинграде, она и рассказывала мне,- с такой, знаете, наивной

гордостью,- как научила своего маленького племянника играть в

шахматы, и как он потом стал чрезвычайно..."

На этом месте разговора произошел в соседней гостиной

странный шум, словно там кто-то ушибся и вскрикнул. "Одну

минуточку",- сказала Лужина и, вскочив с дивана, хотела было

раздвинуть дверь в гостиную, но, передумав, прошла в гостиную

через прихожую. Там она увидела совершенно неожиданного Лужина.

Он был в халате, в ночных туфлях, держал в одной руке кусок

булки,- но конечно, не это было удивительно,- удивительно

было дрожащее волнение, искажавшее его лицо, широко открытые,

блестящие глаза, и лоб у него словно разбух, жила вздулась, и,

увидев жену, он как бы сразу не обратил на йее внимания, а

продолжал стоять, глядя с разинутым ртом в сторону кабинета. В

следующее мгновение оказалось, что волнение его радостно. Он

как-то радостно щелкнул зубами на жену и потом тяжело

закружился, чуть не опрокинул пальму, потерял одну туфлю,

которая скользнула, как живая, в столовую, где дымилось какао,

и он проворно последовал за ней. "Я ничего, ничего",- лукаво

сказал Лужин и, как человек, наслаждающийся тайной находкой,

хлопнул себя по коленям и, жмурясь, замотал головой. "Эта дама

из России,- пытливо сказала жена,- Она знает вашу тетку,

которая,- ну, одним словом, одну вашу тетку", "Отлично,

отлично"- проговорил Лужин и вдруг захлебнулся смехом. "Чего я

пугаюсь? - подумала она.- Ему просто весело, он проснулся в

хорошем настроении, хотел, может быть...". "Есть какая-нибудь

шуточка, Лужин?" "Да-да,- сказал Лужин и добавил, найдя выход:

- я хотел представиться в халате". "Ну вот, нам весело, это

хорошо,- сказала она с улыбкой.- Вы покушайте, а потом

одевайтесь. Сегодня как будто теплее". И Лужина, оставив мужа в

столовой, быстро вернулась в кабинет. Гостья сидела на диване и

рассматривала виды Швейцарии на страницах путеводительной

брошюрки. "Послушайте,- сказала она, увидя Лужину,- а я вас

возьму в оборот. Мне нужно кое-что купить, и я абсолютно не

знаю, где тут лучшие магазины. Вчера битый час простояла перед

витриной, стою и думаю: может быть, есть магазины еще лучше. Да

и по-немецки я что-то неважно..."

Лужин остался сидеть в столовой и продолжал изредка

хлопать себя по коленям. Да и было чему радоваться. Комбинация,

которую он со времени бала мучительно разгадывал, неожиданно

ему открылась, благодаря случайной фразе, долетевшей из другой

комнаты. В эти первые минуты он еще только успел почувствовать

острую радость шахматного игрока, и гордость, и облегчение, и

то физиологическое ощущение гармонии, которое так хорошо

знакомо творцам. Он еще проделал много мелких движений, прежде

чем понял сущность необыкновенного своего открытия,- допил

какао, побрился, переставил запонки в свежую рубашку. И вдруг

радость пропала, и нахлынул на него мутный и тяжкий ужас. Как в

живой игре на доске бывает, что неясно повторяется какая-нибудь

задачная комбинация, теоретически известная,- так намечалось в

его теперешней жизни последовательное повторение известной ему

схемы. И как только прошла первая радость,- что вот, он

установил самый факт повторения,- как только он стал тщательно

проверять свое открытие, Лужин содрогнулся. Смутно любуясь и

смутно ужасаясь, он прослеживал, как страшно, как изощренно,

как гибко повторялись за это время, ход за ходом, образы его

детства (и усадьба, и город, и школа, и петербургская тетя), но

еще не совсем понимал, чем это комбинационное повторение так

для его души ужасно. Одно он живо чувствовал: некоторую досаду,

что так долго не замечал хитрого сочетания ходов, и теперь,

вспоминая какую-нибудь мелочь,- а их было так много, и иногда

так искусно поданных, что почти скрывалось повторение,- Лужин

негодовал на себя, что не спохватился, не взял инициативы, а в

доверчивой слепоте позволил комбинации развиваться. Теперь же

он Решил быть осмотрительнее, следить за дальнейшим развитием

ходов, если таковое будет,- и конечно, конечно, держать

открытие свое в непроницаемой тайне, быть веселым, чрезвычайно

веселым. Но с этого дня покоя для него не было - нужно было

придумать, пожалуй, защиту против этой коварной комбинации,

освободиться от нее, а для этого следовало предугадать ее

конечную цель, роковое ее направление, но это еще не

представлялось возможным. И мысль, что повторение будет,

вероятно, продолжаться, была так страшна, что ему хотелось

остановить часы жизни, прервать вообще игру, застыть, и при

этом он замечал, что продолжает существовать, что-то

подготовляется, ползет, развивается, и он не властен прекратить

движение.

Быть может, жена скорее бы заметила перемену в Лужине, его

деревянную веселость в перерывах хмурости, если бы в эти дни

больше бывала с ним. Но так случилось, что именно в эти дни ее

взяла в оборот, как и обещала сделать, неотвязная дама из

России - часами заставляла себя возить по магазинам,

неторопливо примеряла шляпы, платья, туфли и подолгу

засиживалась у Лужиных. Она по-прежнему говорила о том, что в

Европе нет театра, и с холодной легкостью произносила

"Ленинград", и Лужина почему-то жалела ее, сопровождала ее в

кафе, покупала ее сынку, мрачному, толстому мальчику, лишенному

при чужих дара речи, игрушки, которые он нехотя и боязливо

брал, причем его мать утверждала, что ничто ему тут не нравится

и что он мечтает вернуться к своим маленьким пионерам.

Встретилась она и с родителями Лужиной, но разговора о

политике, к сожалению, не произошло, вспоминали прежних

знакомых, а Лужин молча и сосредоточенно кормил Митьку

шоколадными конфетами, и Митька их молча и сосредоточенно

поглощал и потом сильно покраснел и был поспешно уведен из

комнаты. Погода меж тем потеплела, и раза два Лужина говорила

мужу, что вот, когда уедет, наконец, эта несчастная женщина с

несчастным своим ребенком и неудобопоказуемым мужем, надо будет

в первый же день, не откладывая, побивать на кладбище, и Лужин

кивал, старательно улыбаясь. Пишущую машинку, географию,

рисование он забросил, зная теперь, что все это входило в

комбинацию, было замысловатым повторением зафиксированных в

детстве ходов. Нелепые дни: Лужина чувствовала, что

недостаточно внимательна к настроениям мужа, ускользало что-то,

но все же она продолжала вежливо слушать болтовню приезжей,

переводить приказчикам ее требования, и особенно было

неприятно, когда какие-нибудь туфли, уже разношенные,

оказывались почему-либо негодными, и нужно было с ней идти в

магазин, и раскрасневшаяся дама по-русски распекала фирму,

требовала, чтобы переменили туфли, и нужно было ее успокаивать

и очень вуалировать в немецкой передаче хлесткие ее словечки.

Вечером, накануне своего отъезда, она пришла вместе с Митькой

прощаться. Митьку она оставила в кабинете, а сама пошла в

спальню с Лужиной, и та в сотый раз показывала ей свой

гардероб. Митька сидел на диване и почесывал колено, стараясь

не смотреть на Лужина, который тоже не знал, куда смотреть, и

придумывал, чем занять рыхлое дитя. "Телефон!"- наконец тонким

голосом воскликнул Лужин и, указывая пальцем на аппарат, с

нарочитым удивлением захохотал. Но Митька, хмуро посмотрев по

направлению лужинского пальца, отвел глаза, и нижняя губа у

него чуть-чуть отвисла. "Поезд и пропасть!"- попробовал опять

Лужин и простер другую руку, указывая на собственную картину на

стене. У Митьки блестящей капелькой наполнилась левая ноздря, и

он потянул носом, безучастно глядя перед собой. "Автор одной

божественной комедии!"- рявнул Лужин, подняв руку к бюсту

Данте. Молчание, легкое сопение. Лужин устал от своих

гимнастических движений и тоже замер. Он стал соображать, нет

ли в столовой конфет, подумал, не пустить ли в гостиной

граммофон, но мальчик на диване его гипнотизировал одним своим

присутствием, и невозможно было выйти из комнаты. "Игрушку

бы",- сказал он про себя, посмотрел на стол, примерил

разрезательный нож к любопытству ребенка, нашел, что

любопытство возбуждено им не будет, и в отчаянии стал рыться у

себя в карманах. И тут снова, в который уже раз, он

почувствовал, что левый карман, хоть и пуст, но каким-то

таинственным образом хранит в себе некоторое неосязаемое

содержание. Лужин подумал, что такой феномен способен

заинтересовать Митьку. Он сел с ним рядом на край дивана, хитро

подмигнул. "Фокус,- сказал он и стал показывать, что карман

пуст.- Эта дырка не имеет отношения к фокусу",- пояснил он.

Вяло и недоброжелательно Митька смотрел на его движения.

"А все ж таки тут что-то имеется",- восторженно сказал Лужин и

опять подмигнул. "За подкладкой",- выцедил из себя Митька и,

пожав плечом, отвернулся, "Правильно!"- изображая восхищение,

крикнул Лужин и стал совать руку в дырку, придерживая другой

рукой полу пиджака. Сперва показался какой-то красный угол,

потом и вся вещь,- нечто вроде плоской кожаной записной

книжки. Лужин посмотрел на нее, подняв брови, повертел в руках

и, вынув клапанчик сбоку, осторожно ее открыл. Не книжечка, а

маленькая складная шахматная доска из сафьяна, Лужин тотчас

вспомнил, что ему подарили ее в парижском клубе,- всем

участникам тамошнего турнира роздали по такой вещице,- в виде

рекламы, что ли, какой-то фирмы, а не то просто на память от

клуба. В отделениях, по сторонам самой доски, были

целлулоидовые штучки, похожие на ноготки, и на каждой -

изображение шахматной фигуры. Эти штучки вставлялись так, что

острая часть въезжала в тонкую щелку на нижнем крае каждого

квадрата, а округленная часть с нарисованной фигурой ложилась

плоско на квадрат. Получалось очень изящно и аккуратно - эта

маленькая красно-белая доска, ладные целлулоидовые ноготки, да

еще тисненные золотом буквы вдоль горизонтального края доски и

золотые цифры вдоль вертикального. Лужин, разинув рот от

удовольствия, стал всовывать ноготки - сперва просто ряд пешек

на второй линии,- но потом передумал и, осторожно, кончиками

пальцев, беря вдвижные изображеньица, расставил то положение в

его партии с Турати, на котором ее прервали. Эта расстановка

произошла почти мгновенно, и сразу вся вещественная сторона

дела отпала- маленькая доска, раскрытая у него на ладони, стала

неосязаемой и невесомой, сафьян растаял розовой мутью, все

исчезло, кроме самого шахматного положения, сложного, острого,

насыщенного необыкновенными возможностями. Лужин, приложив

палец к виску, так задумался, что не заметил, как Митька, от

нечего делать, сполз с дивана и принялся раскачивать черный

ствол стоячей лампы. Вдруг она накренилась, и потух свет. Лужин

очнулся в полной темноте и в первое мгновение не понял, где он,

и что кругом происходит. Невидимое существо ерзало и

покрякивало где-то рядом, и внезапно оранжевый абажур опять

засиял прозрачным светом, и бледный, с обритой головой, мальчик

стоял на коленях и поправлял шнур. Лужин вздрогнул и захлопнул

доску. Маленький, страшный его двойник, маленький Лужин, для

которого расставлялись шахматы, прополз на коленках по ковру...

Все это уже было раз... И опять он попался, не понял, как

произойдет в живой игре повторение знакомой темы. И в следующий

миг все пришло в равновесие: Митька, посапывая, всполз на

диван; в легком сумраке вокруг оранжевой лампы плавал,

покачиваясь, лужинский кабинет; красная сафьяновая книжечка

невинно лежала на ковре,- но Лужин знал, что это все обман,

комбинация еще не вся развилась, и вскоре наметится новое

роковое повторение. Быстро нагнувшись, он схватил и сунул в

карман вещественный символ того, что так сладостно и ужасно

завладело опять его воображением, и подумал, куда бы еще вернее

спрятать, но тут послышались голоса, вошли жена и гостья, обе

поплыли на него, как бы сквозь папиросный дым. "Митька,

вставай, пора. Да-да, милая, мне еще столько нужно уложить",-

говорила дама и потом подошла к Лужину и стала с ним прощаться.

"Очень была рада познакомиться",- сказала она и промеж слов

успела подумать, что уже думала не раз: "Ну, и балда, ну и

типчик!" "Очень была рада. Вот расскажу вашей тетушке, что

видела ее маленького шахматиста, ставшего большим,

известным..." "Вы должны непременно навестить нас на обратном

пути",- поспешно и громко прервала Лужина, впервые взглянув с

ненавистью на улыбающиеся, красные, как сургуч, губы и

беспощадно глупые глаза. "Ну, еще бы, само собой разумеется.

Митька, встань и попрощайся!" Митька с легким отвращением это

исполнил, и все вышли в прихожую. "У вас тут в Берлине всегда

возня с выпусканиями",- насмешливо сказала она, глядя, как

Лужина берет с подзеркальника ключи. "Нет, у нас лифт",-

невпопад ответила Лужина, в неистовом нетерпении мечтая об

уходе дамы, и бровью сделала знак мужу, чтобы он подал

котиковое пальто. Лужин снял с вешалки детское пальтишко... но

в это мгновение, к счастью, подоспела горничная. "До свидания,

до свидания",- кланялась Лужина, стоя в дверях, пока гости,

сопровождаемые Горничной, располагались в лифте. Из-за жениного

плеча Лужин видел, как Митька взлезает на лавочку, а затем

дверные половинки закрылись, и лифт в своей железной клетке

погрузился и исчез. Лужина побежала в кабинет и упала ничком на

диван. Он сел с ней рядом и стал в недрах своих с трудом

вырабатывать, склеивать, сшивать улыбку, готовя ее для того

мгновения, когда жена к нему повернется. Жена повернулась.

Улыбка вышла вполне удачная. "Ух,- вздохнула Лужина,-

наконец-то избавились" - и, быстро обняв мужа, стала целовать

его - в правый глаз, потом в подбородок, потом в левое ухо,-

соблюдая строгую череду-, им когда-то одобренную. "Ну,

прояснитесь, прояснитесь- повторяла она.- Ведь эта мадам

уехала, исчезла". "Исчезла",- покорно сказал Лужин и вздохнув,

поцеловал руку, трепавшую его за шею. "Нежности-то какие,-

шепнула жена,- ах, какие милые нежности..."

Пора было ложиться спать, она ушла раздеваться, а Лужин

ходил по всем трем комнатам, отыскивая место, где бы спрятать

карманные шахматы. Всюду было небезопасно. В самые неожиданные

места совался по утрам хобот хищного пылесоса. Трудно, трудно

спрятать вещь,- ревнивы и нерадушны другие вещи, крепко

держащиеся своих мест и не примут они ни в какую щель

бездомного, спасающегося от погони предмета. В этот вечер он

так и не спрятал сафьяновой книжечки, а затем решил ее не

прятать вовсе, а просто отделаться от нее, но это тоже

оказалось нелегко; так и осталась она у него за подкладкой, и

только через несколько месяцев, когда всякая опасность давно,

давно миновала, только тогда сафьяновая книжечка опять нашлась,

и уже темно было ее происхождение.


страница 1 ... страница 9 страница 10 страница 11 страница 12 страница 13
скачать файл


Смотрите также: